В доме стояла тишина учреждения, где ждут конца. Не пустая, а тугая, натянутая между стенами, как старые бельевые верёвки. По линолеуму тянулся матовый след колёс кресла, исчезавший у двери палаты. На табличке под номером стояла фамилия, которую когда-то печатали в газетах крупнее, чем заголовки о войне.

Он сидел у окна и щурился на серое пятно неба. Очки лежали на тумбочке, поверх книги с сорванной обложкой. Пальцы, иссохшие, но живые, перебирали невидимое — будто пересчитывали деньги, которых здесь никогда не было. На стене висела фотография Чикаго: мост, река, высотки. Город стоял чистым, как на открытке, и ничто в этой картинке не намекало, что где-то в его подвалах люди когда-то бросали деньги на стол и бежали, толкая друг друга к выходу.

— Они всё время задают один и тот же вопрос, — сказал он в пустоту, не глядя на дверь. Голос был сухим, с лёгкой насмешкой. Привычка объяснять. — «Как вы обманывали людей, мистер Вейл?»
Он изобразил чужую интонацию тонко, почти без усилия.
— Я всегда отвечал честно. Я их не обманывал. Я продавал им то, за чем они сами приходили.

Он вытянул руку медленно, как будто снова осязал перчатку, а не шероховатый подлокотник.
— Они приносили с собой жадность, страх, желание быть умнее других. Я только раскладывал всё это на стол. Иногда — на ринг.

Он поднял глаза на фотографию. Чикаго смотрел на него сверху вниз, как хозяин, который давно забыл имя бывшего любимчика. Вейл чуть усмехнулся.
— Всё началось в одном подвале. С боем, о котором никто не хотел потом вспоминать.

Он замолчал, и коридор с его мягкими шагами медсестёр медленно растаял. В воздухе вместо запаха порошка и лекарств встал тяжёлый, едкий дым — как если бы по трубам дома вдруг пошёл табак.

***

Тогда лестница вела вниз, не вверх. Деревянные ступени скрипели под каблуками, и каждый шаг отдавался в груди глухо, как удар по барабану. Сверху тянуло зимним воздухом. Внизу — тёплым, густым, с примесями пота, дешёвого виски и табачного дыма, который вяз в низком потолке.

Он спустился одним из первых. Не потому что торопился, а потому что любил видеть, как зал наполняется. Ему нравилось смотреть, как люди меняются, когда понимают: здесь всё без лишних свидетелей. Куртки расстёгиваются, голоса становятся громче, руки достают деньги так, будто кидают вызов самому Богу.

Зал был прямоугольный, с грубыми стенами. Теперь на них висели только плакаты с криво нарисованными кулаками и фамилиями, которые никто не запоминал. Свет шёл от пары ламп под жестяными колпаками; жёлтые круги света лежали на ринге и на столе для ставок. Всё остальное тонуло в полумраке.

Он остановился у края ринга, огляделся. Чистый рабочий зал. Толпа уже собиралась: рабочие в застиранных рубахах, лавочники в мятных пиджаках, один-два человека в приличных пальто, которые старались держаться в стороне, но глаза у них блестели так же.

Чуть позади стоял мужчина в поношенном, но аккуратно застёгнутом пальто. Котелок он держал под мышкой, свободной рукой поглаживал внутренний карман, где туго лежали свёрнутые банкноты. Пальцы у него были широкие, с грязью под ногтями — руки человека, который что-то таскал, перекладывал весь день. Сейчас эти пальцы нервно теребили ткань.

— Тот, с котелком, — отметил про себя Вейл. — Его привели. Ему уже сказали, что бой «сыгран». Он сюда пришёл не смотреть, а забирать.

У стола для ставок гул стоял плотный, как пчелиный рой. Крупные купюры мелькали, как зелёные крылья; монеты звякали, падали на пол. Букмекер, их человек, работал быстро, но без суеты: записывал фамилии, суммы, кивал, бросал фразы, которые подогревали азарт.
— На нашего, парни. Он сегодня камень, а не человек. Это не бой, это разогрев кошельков.

Канаты были липкими, тёмные пятна на досках почти не различались в жёлтом свете, но запах крови всё ещё едва слышно тянулся от древесины — старый, въевшийся.

Когда бойцы вышли, зал взорвался криками. Один — широкий, с короткой шеей, фаворит. Другой — выше, но суше, и в его движениях была театральность, которую большинство не заметило бы. Вейл видел это сразу. Подставной. Тот, кто знает, когда и как надо упасть.

Люди полагают, что им дали глаза, — подумал он тогда. На самом деле им дали голоса. Они не смотрят, они кричат.

Гонг прозвенел глухо, как крышка старого котла. Бой закрутился по схеме: два по корпусу, один по голове, отступление. Толпа реагировала на каждый рывок. Мужчина в пальто, тот, с котелком, сначала стоял, сжав губы, потом стал кричать вместе со всеми, показывать рукой: «Смотри, смотри, сейчас!»

Когда фаворит попал по-настоящему, звук удара был не как в кино. Не звонкий, а тупой, вязкий, как удар мокрой тряпкой о доску. Голова подставного дёрнулась, тело качнулось назад, перчатки на миг разошлись, открыв грудь — и в этот момент в зале воцарилась странная пауза. Казалось, даже лампы перестали гудеть.

Он рухнул на доски целиком, как мешок с зерном. Толпа сперва заревела, потом звук оборвался, словно кто-то перекрыл кран.

Вейл чуть наклонился вперёд, не двигаясь с места. Он любил этот миг. Ту тишину, которая падает на зал, когда все одновременно понимают: что-то пошло не так.

К рингу быстро, но не суетясь, подошёл человек в тёмном пиджаке с сумкой. Он перелез через канат с привычностью врача. Скрипнули доски. Он опустился на колени, приложил пальцы к шее, потом к груди. Его движения были точны, экономны. Толпа следила молча.

Врачи — лучшие актёры, — вспомнит потом Вейл. - Им платят за то, чтобы люди верили их лицам.

Врач поднял голову. На лице у него было то выражение, которое в таких местах понимают без слов.
— Он мёртв, — сказал врач, не повышая голоса, и всё равно его услышали даже у дверей.
В воздухе будто прокатился холодный сквозняк.
— Это нелегальный бой, — врач продолжил, чуть громче. — Если сюда придёт полиция… Убийство, господа. Здесь никто не будет просто зрителем.

Он не успел договорить. Где-то справа стул с грохотом опрокинулся. Человек, сидевший на нём, уже рвался к дверям. За ним дернулись ещё двое. Вейл видел, как какой-то парень в кепке на секунду метнулся взглядом к столу букмекера, к куче денег, но тут же отвернулся — как если бы сам ударил себя по руке.

Толпа заполыхала не хуже, чем минуту назад, но теперь это был другой огонь. Не азарт, а паника. Люди рванулись к выходу, толкая друг друга, наступая на упавшие шляпы. Запах страха имеет свою ноту — кислую, резкую — и она мгновенно смешалась с табаком и потом.

Мужчина в поношенном пальто прижал котелок к груди и пытался протолкнуться к двери, будто от этого зависела его жизнь. Его деньги ещё лежали на столе букмекера, аккуратно записанные в тетради чьей-то рукой. Никто не повернул головы к этой тетради. Там, где пахнет тюрьмой, люди выбрасывают деньги легче, чем старые газеты.

Через несколько минут зал опустел. Только лампы всё так же висели над рингом. На полу остались пара смятых программ, чья-то забитая каблуком шляпа и маленькое тёмное пятно, расползающееся в трещины между досками.

Врач уже не выглядел озабоченным. Боец, ещё недавно «мёртвый», сидел, свесив ноги с края ринга, пил воду, морщился. Букмекер неспешно собирал деньги, перекладывая их в холщовый мешок. Мужчина, опиравшийся о стойку у ринга, — тот, что внимательно смотрел на зал до начала боя, — теперь улыбался краем рта.

Он спустился на ринг, присел на корточки у пятна, коснулся доски пальцами. Дерево было влажным и тёплым. Он вытер пальцы о носовой платок.
— Видите, — сказал он тем, кто остался, хотя никто у него ничего не спрашивал. — Я ничего у них не забрал. Они сами всё бросили, как только им стало страшно.

***

Через много лет, сидя в кресле у окна, он вспомнит этот момент почти с нежностью.
— Толпа — громкий клиент, — тихо произнесёт он тогда, уже старый. — Настоящие деньги у тех, кто приходит один. У тех, кто считает себя умнее всех. Им не надо кричать. Им достаточно шепнуть.

И воздух снова сгустится, но теперь это будет не подвальный дым, а запах пыли, старого масла и свежей бумаги. Он снова окажется в комнате, которая всегда была немного темнее, чем нужно.

***

Тяжёлые шторы почти не пропускали дневной свет. В центре этого маленького мира стоял стол, такой же тяжёлый, как шторы, и на нём — ящик.

Он любил, когда люди сперва видели комнату, а уже потом — машину. Так они успевали почувствовать, что оказались за закрытой дверью, в чужом мире. Сначала потрескивали доски под ногами, пахло пылью, старым маслом. Потом взгляд цеплялся за зелёный абажур, опускавший на стол аккуратный круг света. И только после этого — за ящик.

Тот, кто пришёл сегодня, остановился как раз на этом шаге. Мужчина лет пятидесяти, с плотной шеей и загрубевшими руками. Пиджак сидел на нём чуть тесновато.
— Это и есть… — он не договорил, голос сам собой стал тише.
— Это — инструмент, — мягко подсказал хозяин комнаты. — Всё остальное зависит от того, насколько вы умеете им пользоваться.

Он взял со стола купюру в десять долларов. Бумага хрустнула тихо, но в тишине комнаты этот звук прозвучал, как щелчок выключателя.
— Запомните номер.

Мужчина прочитал номер вслух, медленно, будто боялся перепутать хоть одну цифру.

Купюра исчезла в узкой щели ящика. Латунная рамка коротко звякнула. Рукоятка скрипнула; внутри что-то загудело. Звук был отчётливым, и в него вплелось тиканье часов на столе. Две механики работали одновременно: одна — видимая, другая — в голове гостя.

Хозяин молчал. Молчание в таких случаях продавало лучше любых речей. Если начать объяснять, человек начнёт подбирать вопросы. Если просто дать ему ждать, он сам достроит себе легенду.

Наконец механизм стих. На другом конце ящика что-то медленно выехало наружу. Хозяин взял появившийся пакет двумя пальцами. На столе лежали две купюры в десять долларов, ровно сложенные, одна поверх другой.
— Проверяйте.

Гость подался вперёд. Пальцы его внезапно стали неловкими. Он развернул купюры, положил рядом, прищурился. Лицо было серьёзным, без восторга. Он был из тех, кто привык проверять качество товара зубами.

Цифры совпадали.

Он перечитал одну, потом другую. Сначала шёпотом, потом вслух. Каждая цифра звучала, как отдельный удар сердца.
— Сколько времени ей нужно на… на работу?
— На одну купюру — минуты три. Это не типография. Здесь качество важнее скорости.

Мужчина кивнул. В его голове уже строилась арифметика: три минуты, десять долларов, час, ночь. Чёрная, густая ночь, шторы на окнах, ящик на столе и стопка купюр, которая растёт, как дрожжевое тесто. Тень от лампы в его глазах расползалась, становясь похожей на штабель денег.

— Я продаю доступ к инструменту, — сказал хозяин, словно читая его мысли. — Машина стоит дорого. Но я не беру долю с того, что вы на ней сделаете. Что произойдёт с купюрами, когда вы выйдете через эту дверь — ваше дело.
Он перевёл взгляд на часы.
— Я никого не держу. Если вы хотите уйти — дверь за вами. Если хотите попробовать по-крупному — скажите.

Внутри у гостя что-то стукнуло. Теперь ему предложили сделать выбор вслух.

Он посмотрел на шторы. На дверь. На часы. На ящик. На две купюры, лежащие рядом, как близнецы. Вспомнил счета на кухне. Вспомнил новый грузовик конкурента. Вспомнил фразу жены: «Нам бы немного времени, Джо. Немного свободы».

Ему никогда не хватало времени. Здесь ему предлагали купить его оптом.
— А если… — голос прозвучал неожиданно хрипло. — Если попробовать не с десяти… а с тысячи?

Слово «тысячи» повисло в воздухе, как тяжёлый маятник.

Хозяин чуть наклонил голову.
— Тысяча — разумный старт. Машина не любит спешки. Лучше дать ей поработать ночь спокойно.

Мужчина кивнул так, будто сам придумал эту фразу. Он достал из внутреннего кармана пачку, перемотанную резинкой. Пальцы чуть дрожали, но он списывал это на непривычный холод.
— Мы можем… попробовать сегодня.

Щёлкнуло что-то вроде замка на сундуке, который он много лет держал внутри закрытым: сундук, куда он складывал все свои «если бы». Теперь крышка открывалась.

Хозяин принял пачку так же аккуратно, как до этого брал один-единственный листок.
— Вы выйдете через чёрный ход. Я запрусь, опущу шторы. Вернётесь через… двенадцать часов.
— Да. Я… я буду здесь в точности. В шесть.
— В шесть. Машина не любит опозданий.

У двери гость замешкался.
— Это… это всё законно?
Хозяин посмотрел на него, чуть приподняв бровь.
— Законно ли удваивать деньги? Я не знаю законов до такого уровня. Законно ли иметь хороший инструмент? Вы же не спрашиваете у полицейского, легально ли у него пистолет.

Мужчина усмехнулся коротко. Этой фразой ему только что вернули зеркало: он увидел себя не жертвой, а человеком, который сознательно идёт на обход. Ему даже польстило.
— Я никому ничего не говорю, — добавил хозяин. — И вам не советую.

Дверь закрылась. Замок щёлкнул мягко. В коридоре было темнее, и воздух там был холоднее. Мужчина шёл быстро, будто боялся, что вот-вот услышит за спиной чей-то окрик.

В комнате стрелка на часах перескочила на следующую отметку. Хозяин положил пачку рядом с ящиком, провёл ладонью по крышке.
— Любят они сами просить, — тихо сказал он в пустоту. — Никогда не надо тянуть за язык. Хороший клиент должен произнести цифру сам.

Он снова повернул рукоятку. Внутри зажужжало.

Часа через два в этой комнате будут другие голоса. Тяжёлые шаги в коридоре. Чужой окрик:
— Полиция! Открывайте!

Где-то на лестнице, уже на полпути к улице, мужчина в тесноватом пиджаке замрёт на секунду, почувствует, как у него подкашиваются ноги. Он вспомнит пачку, оставленную на столе. Вспомнит машину. Вспомнит свою фразу «с тысячи». И всё равно побежит дальше, поднимая на ступенях влажные следы.

Он будет бежать, как тогда бежали из подвала. С той же мыслью: «Только бы не попасться». И снова никому не придёт в голову сказать вслух: «Я только что купил собственный страх».

***

Машина любила закрытые комнаты, а большие деньги любили открытое небо. Это он понял не сразу. Со временем запах масла и бумаги стал казаться ему слишком тесным. Он хотел выйти туда, где воздух холодный, а цифры в сделках — крупнее.

— Мелкие думают купюрами, — сказал он как-то в палате, глядя на выцветший город на стене. — Крупные думают месторождениями.

Фотография молчала, но в его голове уже шуршала гравийная дорога, взбивающая пыль под колёсами.

***

Их машина поднялась на холм, взвыв мотором там, где грунт стал рыхлым. Дальше пришлось идти пешком. Ветер встречал их резко, с мелкими ударами холодных струй по лицу.

Он шёл рядом с инвестором, чуть позади, давая тому возможность идти первым. Так было правильнее: тот, кто идёт первым, чувствует, что ведёт. За их спинами шагал «геолог» с кожаной сумкой.

Под ногами скрипел камень. Инвестор, человек привыкший к ровному ковру кабинетов, морщился, но не жаловался. Лицо у него было бледным от ветра, но глаза оставались внимательными. Он не был похож на азартного игрока из подвала, но где-то глубоко у него внутри жила такая же жажда — только не к ставке, а к правильному вложению.

— Вот здесь начинается участок, о котором я вам говорил, — произнёс «хозяин» шахты, указывая ломиком вперёд.

Голос его неожиданно прозвучал громко — ветер разогнал слова, и они отозвались от склона. Вейл отметил, как инвестор чуть приподнял подбородок, словно запах земли что-то подтвердил.

Ломик вошёл в трещину с тяжёлым, тугим звуком. Хозяин надавил всем весом. Камень треснул, отскочив с глухим стоном. Внутренний слой отличался от наружного. В серой массе тянулись тонкие, блестящие нити. На солнце они зазвенели, как тонкая проволока.

— Посмотрите, — сказал геолог и, присев, поднял кусок двумя пальцами.

Он поднёс породу ближе к инвестору. Тот взял камень, будто это была ручка. Камень лег в ладонь тяжело, с прохладой, которая проникла сквозь кожу.
— Это жила, — тихо сказал геолог. — Если смотреть по пробам… Мы получили очень интересные цифры.

Слово «цифры» всегда действовало на таких людей лучше любых клятв.

В палатке ветер стонал в растянутых верёвках, пахло сырой тканью, землёй и табаком. Геолог раскрыл папку, разложил листы. Чёрные линии графиков, цифры процентов, аккуратно выведенные подписи.
— По этому участку содержание серебра… выше среднего по региону в полтора раза. Если мы правильно разработаем жилу…

Инвестор слушал и иногда кивал. Пальцы его не дрожали, но в их движении появилась лёгкая поспешность — та самая, которая была у мужчины с машиной, когда тот считал номера купюр. Только здесь вместо купюр были проценты и тонны.

Вейл поймал этот оттенок движения и внутренне отметил: Зацепился.

— Скажите, — инвестор поднял глаза. — Сколько времени займёт вывод на полную мощность?
Вопрос был правильным. В нём не было сомнения — только планирование. Это был вопрос человека, который уже внутри сделки.

— При вложении… — геолог назвал сумму. — Мы выходим на проектную мощность за два года.

Инвестор откинулся на складной стул, посмотрел на камень, который всё ещё лежал у него на столе. Он снова поднял его, повернул в руке. Свет прошёл по прожилкам, как бегущие по проводу искры.

Если я не возьму это, возьмёт кто‑то другой.

Эта мысль не прозвучала вслух, но отразилась в том, как прищурились его глаза. Вейл видел это выражение много раз. Только здесь ставка была другой величины. Это то, что меняет не вечер, а календарь.

— Условия вы присылали, — сказал инвестор. — Я хочу кое‑что добавить.
Он достал ручку, свою, привычную, тяжёлую, с гравировкой. Его рука на мгновение зависла над бумагами — будто он ожидал, что сквозь ткань палатки вдруг войдёт закон или Бог, чтобы остановить его. Никто не вошёл.
— Я хочу, чтобы контрольный пакет оставался за мной.

Геолог и хозяин обменялись коротким взглядом. Вейл почувствовал, как внутри у него тихо щёлкнул замок сундука: крышка открылась, и оттуда поднялся тёплый воздух будущих денег.

— Это разумное требование, — спокойно сказал хозяин. — Мы можем зафиксировать договорённости сейчас.

Рука с ручкой двинулась. Чернила легли на бумагу уверенно, без дрожи. Подпись была размашистой — подпись, которой привыкли оформлять банковские документы и письма в министерства. Теперь она стояла под соглашением о том, что большая сумма уйдёт туда, где когда‑то ломиком ударили по заранее «кормлёной» породе.

Вейл смотрел на это, не улыбаясь. Он просто наблюдал, как человек собственной рукой превращает сомнение в обязательство.

Самые большие сделки совершаются не в кабинетах. Они совершаются в голове. В кабинетах только ставят подпись.

Инвестор сложил бумаги аккуратно, как складывают письма, которые нельзя оставлять на столе. Положил их в портфель, защёлкнул замки. Камень, который он держал, он положил в свой карман. Как сувенир. Как доказательство себе самому, что он действительно держал в руках будущую прибыль.

— Чем меньше людей будет знать, — сказал инвестор на спуске, — тем лучше.

Эта фраза прозвучала почти одинаково у многих. В ней было всё: желание спрятать удачу, страх поделиться, привычка к секретам. Здесь к ней добавлялся неосознанный страх того, что если слишком многие узнают, придётся объяснять, почему эта сделка была не такой блестящей, как ожидалось.

Инвестор шёл впереди, чуть выпрямившись, будто камень в кармане прибавил ему рост. Вейл шёл за ним, смотрел на следы на гравии. Следы были глубокими, тяжёлыми. Такие следы оставляют люди, которые уверены, что идут в правильную сторону.

Много лет спустя, рассматривая пожухлые страницы своей книги, он вспомнит эту дорогу.
— Всегда забавно, — скажет он в палате, глядя в потолок. — Они думали, что держат под контролем свои сделки. На самом деле под контролем у них была только собственная гордость.

Он протянет руку к тумбочке, возьмёт со стола мелкий камешек — не тот, конечно, другой, но с тем же холодом. Повернёт его в пальцах. Свет из окна едва заденет его поверхность, и ничего не блеснёт.
— Камень как камень, — произнесёт он почти ласково. — Вся разница — в истории, которую ты вокруг него продаёшь.

***

Ночью дом становился похож на корабль, который давно сняли с рейса. В палате, где стояло его кресло, было почти темно. Только окно оставалось бледным прямоугольником — там, за стеклом, город дышал чужой жизнью.

Он не спал. Пальцы всё так же двигались по подлокотнику, будто на нём можно было нащупать край стола, ринг или холодный камень.

На полках в комнате почти ничего не было. Пара книг, пара фотографий, кружка с трещиной. Всё богатство его жизни куда-то рассосалось, как табачный дым в подвале.

— Всю жизнь я продавал людям то, чего у них не было, — пробормотал он. — Возможность выиграть. Возможность удвоить. Возможность быть умнее всех в комнате.
Он усмехнулся и провёл ладонью по колену, словно ставил подпись.
— Забавно. В итоге мы все получили ровно то, что принесли.

Ему вспомнился мужчина в мятом пальто, прижимающий к груди котелок. Вспомнился гость в тесном пиджаке, шепчущий «с тысячи». Вспомнился инвестор на склоне, с камнем в кармане и уверенностью в походке. У каждого в руках было что-то своё: котелок, пачка, портфель. У всех внутри — один и тот же тихий голос: «Я сделаю ход умнее остальных».

Он всегда умел этот голос услышать.

— Они думали, что покупают шанс, — сказал он, глядя в окно. — На самом деле они покупали своё собственное решение. Я только показывал им, где расписаться.

Он провёл пальцами по краю блока с записками. Бумага была шершавой.
— «Честного человека не обманешь», — прочитал он вслух. — Хорошая фраза. Удобная.
Он задумался. Лицо у него стало серьёзным, как в те времена, когда он смотрел на зал перед боем. Только зал теперь был другим: вместо ринга — потолок с трещиной.
— Конечно, честных было мало. Но и до меня они как‑то жили.

Он не собирался менять собственную легенду. Легенды не для того пишут. Но в паузах между строками вдруг стало отчётливо видно, как сильно он сам был похож на тех, с кем работал. Он тоже любил короткие дороги, тоже считал, что умеет видеть дальше других, тоже был уверен, что его это всё когда‑нибудь обойдёт стороной.

— В конце концов, мы все гонимся за своей версией лёгких денег. Одни ставят на ринге, другие — на станке, третьи — на шахте. Разница только в том, кто признается себе, что именно он покупает.

Он снова взял маленький камешек с тумбочки. Держал его в ладони долго, пока тот не перестал казаться холодным.
— Камень как камень. Вся магия внутри того, кто смотрит.

Он не любил слово «магия». Любил «расчёт» и «наживку». Но сейчас, в этой комнате, между капельницей и батареей, было трудно не признать, что больше всего он торговал не железками и бумажками, а чужими картинами мира. И своей собственной тоже.

На тумбочке лежала ручка. Простой пластик вместо тяжёлого металла прошлых лет. Он взял её, открыл блокнот на чистой странице и написал:

«Если тебе предлагают сделать ход, который ты потом не сможешь честно пересказать вслух — это не выгодная сделка. Это уже чья‑то сцена.»

Он посмотрел на строку, помедлил, потом добавил:

«И если ты строишь сцену для других — не удивляйся, что однажды проснёшься в чужом спектакле без декораций.»

Он закрыл блокнот, положил ручку. В комнате стало тихо до звона. Город за окном жил своей жизнью, полной рынков, офисов, маленьких комнат с зелёными лампами. Люди по‑прежнему искали короткие пути.

Он уже не продавал ничьим мечтам билет на эту дорогу. Но память о том, как легко люди расстаются с деньгами, когда им продают не предмет, а уверенность в собственной хитрости, была с ним до конца. Как запах дыма, который однажды уже въелся в стены.

Он прикрыл глаза, и линия между прошлым и настоящим стала невидимой. Ринг, стол, склон, тумбочка — всё сложилось в один длинный коридор, по которому люди ходили туда-сюда, не всегда понимая, за кем именно они идут.

В коридоре послышались шаги. Запах лекарств вернулся, вытеснив табак, кровь и камень. Фотография Чикаго на стене не изменилась. Только тень от кресла стала длиннее, дотягиваясь уже до самой двери.