Конверт лег на стол с глухим звуком — плотная кремовая бумага, тяжелая, как приговор или обещание. Андре Пуассон провел пальцами по тисненому гербу Французской Республики, ощущая выпуклость геральдических линий. Бумага пахла свежей типографской краской и чем-то еще — властью, казалось ему. Власть пахнет дорого.

«Министерство почт и телеграфа приглашает месье Пуассона на конфиденциальную встречу по вопросу государственной важности. Отель Crillon, 15 мая, 14:00. Явка строго обязательна. Тема обсуждения: демонтаж металлоконструкций».

Он перечитал три раза. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать ровно. Демонтаж металлоконструкций. Государственной важности. Crillon — там останавливались короли.

Жена вошла на кухню, вытирая руки о фартук, увидела его лицо.

— Что случилось?

Он молча протянул письмо. Она читала медленно, губы шевелились беззвучно. Потом посмотрела на него, и в ее глазах было что-то новое — не страх, не радость. Надежда. Та самая надежда, с которой они два года назад переехали из Лиона в Париж, надежда на большую сделку, которая докажет всем, что Андре Пуассон — не провинциальный торговец ломом, а серьезный бизнесмен.

— Это может быть оно, — прошептал он. — Это может быть то самое.
Она кивнула и молча вернулась к плите. А он продолжал сидеть, держа письмо обеими руками, словно боясь, что оно исчезнет.

Вестибюль Crillon встретил его холодом мрамора и светом, разбивающимся на тысячу осколков в хрустальных люстрах. Пуассон остановился у входа, чувствуя, как костюм — новый, куплен специально, лучшее, что он мог себе позволить — вдруг стал казаться дешевым. Швейцар в ливрее открыл дверь с таким равнодушным профессионализмом, что Андре захотелось извиниться за само свое присутствие.

Внутри пахло дорогими сигарами, французскими духами и старыми деньгами. Звуки приглушены — шаги по ковру беззвучны, голоса превращаются в мягкий гул, даже позвякивание посуды в ресторане звучало как часть симфонии, а не будничный шум. Это был мир, в который Пуассон смотрел из-за стеклянной стены последние два года.

— Месье Пуассон?

Он обернулся. Мужчина лет сорока пяти, безупречный костюм-тройка темной шерсти, шелковый галстук с неброской булавкой. Лицо спокойное, выдержанное, с легкой усталостью человека, привыкшего к власти. На левой щеке — шрам, тонкий, как след от бритвы.

— Я — заместитель генерального директора Министерства почт и телеграфа, — голос низкий, без спешки. — Благодарю за пунктуальность. Прошу за мной.
Он не назвал имени. Пуассон заметил это, но решил, что так принято на таком уровне.

Кабинет находился на втором этаже — тяжелые бархатные шторы цвета бордо, массивный дубовый стол, кожаные кресла, которые выдыхали запах воска и времени при каждом движении. За столом сидели еще пять мужчин. Пуассон узнал троих — конкуренты по рынку металлолома, крупные игроки. Сердце забилось сильнее.

Значит, это тендер. Настоящий тендер.

— Господа, — чиновник закрыл дверь и прошел к столу, — благодарю за оперативность. Вопрос, который я должен обсудить с вами, требует абсолютной конфиденциальности. — Пауза. Взгляд скользнул по лицам. — Правительство приняло решение о демонтаже Эйфелевой башни.

Тишина стала плотной, осязаемой. Пуассон почувствовал, как у него пересохло во рту.

— Конструкция требует колоссальных расходов на содержание, — чиновник говорил ровно, как будто речь шла о замене канализационных труб, а не о символе Парижа. — Коррозия прогрессирует. Техническая служба подсчитала: ремонт обойдется дороже, чем постройка новой. Кабинет министров решил: демонтаж с последующей продажей металла на аукционе. Семь тысяч тонн высококачественной стали.

Семь тысяч тонн. Пуассон быстро посчитал в уме — цифры закружились, завораживающе огромные.

— Почему конфиденциально? — спросил один из дилеров, седой мужчина с Монмартра.

— Потому что народ не готов расстаться с символом, — ответ прозвучал почти с сочувствием. — Мы не хотим уличных протестов до начала работ. Аукцион пройдет закрыто, среди проверенных компаний. Вас шестеро, господа. К концу недели я жду от каждого предложения о цене и сроках. Детали — после осмотра объекта.

Он достал из портфеля папку с документами, раздал каждому по листу. Пуассон взял свой дрожащими пальцами — официальный бланк, печать, подпись. Все выглядело абсолютно реальным.

— Завтра в десять утра — осмотр конструкции, — чиновник встал, давая понять, что встреча окончена. — Транспорт будет подан к отелю.

Пуассон вышел из Crillon в состоянии, близком к опьянению. Воздух снаружи показался резким и холодным после спертой атмосферы кабинета. Он шел по Rue de Rivoli, не замечая прохожих, прокручивая в голове цифры. Семь тысяч тонн. Даже с минимальной маржой это означало прибыль, которая разом вытащит его из категории «еще один торговец ломом» в разряд крупных поставщиков. Это означало контракты, связи, репутацию.

Это означало, что он наконец докажет — переезд в Париж был правильным решением.

Черные лимузины Renault выстроились перед Crillon ровно в десять. Глянцевые, с откидным верхом, они смотрелись как эскорт президента. Пуассон сел в третий автомобиль, чувствуя, как кожаное сиденье подается под весом, выдыхая запах дорогой выделки.

Чиновник сидел в первом лимузине. Процессия двинулась медленно, торжественно — через Place de la Concorde, вдоль Сены. Люди оборачивались, провожая взглядом кортеж. Пуассон смотрел в окно и впервые за два года чувствовал себя частью Парижа, а не гостем в нем.

Эйфелева башня вырастала впереди — железное кружево, тяжелое и невесомое одновременно. Триста метров стали, заклепок, истории. Пуассон всегда видел в ней просто достопримечательность, открыточный символ. Теперь он видел металл.

Семь тысяч тонн металла, который скоро станет его.

Лифт грохотал, поднимаясь на первую платформу. Ветер на высоте бил в лицо, свистел в конструкциях. Чиновник вел группу вдоль перил, показывая места наибольшей коррозии — рыжие пятна ржавчины на черной краске, словно проказа на коже.

— Вот здесь, господа, — он постучал тростью по балке, звук получился глухой, — коррозия проникла на треть толщины. Реставрация нецелесообразна. Вы можете сами оценить объем работ и качество материала.

Пуассон подошел ближе, коснулся металла ладонью. Холодный, шершавый от краски и времени. Под пальцами — твердость, массивность, реальность. Он посмотрел вниз — Париж расстилался внизу, как макет, игрушечный и далекий. А здесь, наверху, он стоял на том, что скоро станет его сделкой века.

Остальные дилеры тоже осматривали конструкции, делали пометки в блокнотах, переговаривались вполголоса. Конкуренция была осязаемой — каждый просчитывал свои шансы, каждый хотел этот контракт.

Пуассон вернулся домой и просидел до ночи за расчетами. Цена лома, транспортные расходы, сроки, маржа. Он закладывал минимальную прибыль — главное было получить контракт, репутация стоила дороже сиюминутной выгоды. К утру предложение было готово.

Он запечатал конверт и положил его на стол рядом с кофейной чашкой. Руки все еще слегка дрожали. От усталости, говорил он себе. Но это была не усталость.
Это был страх упустить.

Телефонный звонок пришел через два дня. Голос в трубке был знакомым, ровным, официальным.

— Месье Пуассон, ваше предложение рассматривается в числе наиболее интересных. Я хотел бы обсудить детали лично. Не могли бы вы подъехать сегодня вечером? Семь часов, тот же кабинет.

Сердце ухнуло вниз.

— Конечно. Я буду.

Он приехал за полчаса, не в силах оставаться дома. Crillon вечером выглядел иначе — теплый свет в окнах, приглушенная музыка из ресторана, запах жареного мяса и вина смешивался с ароматом цветов в вазах. Мир роскоши и покоя, куда он так стремился попасть.

Чиновник встретил его у дверей кабинета. На этот раз они были одни.

— Садитесь, месье Пуассон, — он указал на кресло, сам прошел к бару в углу, налил два бокала коньяка. — Ваше предложение произвело впечатление. Вы закладываете минимальную маржу — это разумно для первого крупного государственного контракта.

Пуассон взял бокал, чувствуя, как хрусталь холодит ладонь. Он не пил — горло сжалось.

— Я хочу, чтобы работа была выполнена качественно, — его голос прозвучал тише, чем хотелось. — Репутация важнее сиюминутной прибыли.

— Именно поэтому я пригласил вас, — чиновник сделал паузу, покрутил бокал в пальцах. Коньяк поймал свет лампы, заискрился янтарным. — Видите ли, месье Пуассон, я должен быть с вами откровенен. Вы не единственный, кто понимает стратегическую ценность этого контракта. Есть... другие заинтересованные стороны. Люди с влиянием, с связями в министерстве.

Пауза затянулась. Пуассон чувствовал, как по спине ползет холодок.

— Я ценю вашу амбициозность, — голос стал мягче, почти дружелюбным. — Вы — человек, который понимает, как устроен настоящий бизнес. Не на бумаге, а в жизни. — Еще одна пауза. — В жизни, месье Пуассон, решения принимаются не только на основе цифр.

Воздух в кабинете стал вязким, тяжелым. Пуассон понял, к чему идет разговор, и это понимание не вызвало возмущения. Вместо этого пришло странное облегчение — как будто туман рассеялся, открыв знакомый пейзаж.
Так вот как это работает на самом деле.

— Я понимаю, — сказал он медленно. — Я понимаю, что серьезные контракты требуют... определенных гарантий.

Чиновник улыбнулся — легкая, почти неуловимая улыбка человека, который получил нужный ответ.

— Я рад, что мы понимаем друг друга, месье Пуассон. Понимаете, мне нужно быть уверенным, что человек, получивший этот контракт, не забудет о тех, кто ему помог. Скажем, двадцать тысяч франков — как знак серьезности ваших намерений. Это обеспечит, что никакие... внешние факторы не повлияют на решение комиссии.

Двадцать тысяч. Пуассон быстро прикинул — это болезненно, но возможно. И если контракт его, эта сумма вернется многократно.

Но главное было не в цифрах. Главное было в том, что просьба о взятке вдруг превратила всё в... реальность. Настоящие чиновники именно так и поступают. Настоящие большие контракты именно так и заключаются. Он всегда подозревал, что наверху действуют по другим правилам, и вот теперь его впускали в эту игру.

Взятка не была предательством идеалов. Это была инициация.

— Когда? — его голос звучал твердо. Решение уже принято.

— Завтра. Я дам вам реквизиты. Тихо, без лишнего внимания. — Чиновник встал, протянул руку. — Добро пожаловать в большую лигу, месье Пуассон.

Рукопожатие было крепким, уверенным. Пуассон вышел из Crillon в каком-то лихорадочном состоянии — смесь триумфа, возбуждения и легкого стыда, который он быстро задавил логикой. Все так делают. Это норма. Это правила игры, и теперь он их знает.

Он шел по ночному Парижу, и город впервые казался не чужим, а своим. Он наконец понял, как здесь работает система. Он наконец стал инсайдером.

Банковский перевод прошел на следующий день. Двадцать тысяч франков ушли на указанный счет. Пуассон получил квитанцию, сложил ее и спрятал в дальний ящик стола — документ, который лучше не показывать, но который доказывал его правоту.

Прошла неделя. Молчание.

Прошла вторая. Пуассон дважды звонил в министерство — номер не отвечал. Он приехал в Crillon — администратор вежливо сообщил, что никакого кабинета на втором этаже не сдавалось, а господин, которого он описывал, им незнаком.
Прошел месяц. Однажды вечером он сидел за столом, перебирая бумаги — письмо на официальном бланке, квитанцию о переводе, свои расчеты. Всё было реальным: бумага, печати, подписи. Всё, кроме самой сделки.

Жена вошла на кухню, увидела его лицо, спросила:

— Ты пойдешь в полицию?

Он долго молчал. Потом медленно покачал головой.

— Нет.

— Почему?

Он не мог объяснить, что идти в полицию означало бы признать вслух два факта. Первое: его обманули, как провинциального дурака, который поверил в сказку про демонтаж Эйфелевой башни. Второе, и это было хуже: он дал взятку. Документ об этом лежит в ящике стола. Признание в обмане автоматически становится признанием в коррупции.

В полиции будут вопросы. В деловых кругах будут пересуды. Его репутация, ради которой он так старался, рухнет не от одного удара, а от двух.
Вместо триумфа — клеймо дурака и взяточника.

— Просто нет, — повторил он.

Жена кивнула и вышла. А он продолжал сидеть в темнеющей кухне, глядя на письмо с тисненым гербом. Бумага всё так же была плотной, дорогой, реальной. Геральдические линии всё так же выступали под пальцами.

Просто власть, оказывается, пахнет не так, как он думал.

Спустя три месяца в одной из газет промелькнула крохотная заметка — в Вене арестован мошенник, выдававший себя за чиновника и продававший несуществующие государственные контракты. Среди его жертв — несколько торговцев металлом в Париже. Полиция просит пострадавших обратиться с заявлениями.

Пуассон прочитал, сложил газету и выбросил в мусор.

Никто из шести дилеров, сидевших в том кабинете Crillon, так и не обратился в полицию. Каждый молчал по своим причинам, но суть была одна: признание обмана стоило дороже, чем молчание.

Виктор Люстиг — таково было настоящее имя "чиновника" — исчез из Парижа на следующий день после получения денег от Пуассона. Он увёз с собой семьдесят тысяч франков (к двадцати тысячам взятки добавились пятьдесят за сам "контракт", которые Пуассон перевел в последний момент, окончательно уверившись в реальности сделки).

Через полгода Люстиг вернулся в Париж и попытался повторить афёру с другими дилерами. На этот раз жертва оказалась менее доверчивой — или более циничной. Она обратилась в полицию сразу. Люстиг скрылся за границу.
Но первая афёра сработала безупречно. Не потому, что Люстиг был гением обмана. А потому, что он понимал: доверие строится не на безупречности. Доверие строится на соответствии ожиданиям.

Пуассон ожидал увидеть коррупцию — и увидел. Ожидал, что большие контракты требуют взяток — и получил подтверждение. Ожидал, что честность на вершине — это миф — и миф развеялся прямо у него на глазах, оставив вместо себя ясную, циничную, понятную картину мира.

Эта картина оказалась нарисованной на воде. Но пока он в неё верил, она была реальнее любых фактов.

Андре Пуассон продолжал торговать металлоломом. Дела шли неплохо — не блестяще, но стабильно. Он больше никогда не говорил о той истории. Даже спустя годы, когда афёра Люстига стала легендой в криминальных кругах, Пуассон не подтвердил и не опроверг своего участия в ней.

Некоторые вещи выгоднее забыть, чем помнить.

Особенно если помнить означает признать, что в тот момент, когда ему предложили дать взятку, он не почувствовал возмущения. Он почувствовал облегчение.

Потому что взятка означала, что он наконец понял правила.

Только правила оказались ненастоящими. Как и всё остальное.